Русские солдатыНа второй год первой мировой войны русские солдаты уже мало верили ура-патриотической пропаганде официальных газет, которые доходили до окопов и прифронтовых лазаретов. „Газеты пишут про военное действие, ни одного слова не слушайте, потому что они врут,—разъяснял родным рядовой Усанин— они свои карманы набивают. Мы все терпим, нас бьют только морды щелкают, а этапный и корпусный коменданты розгами порют"...


,,Есть один отдел в газетах—читаем в другом письме от 17 декабря 1914 года (дело № 14)—который меня до глубины души возмущает, это „письма из действующей армии." Не верь ни одному слову, все написанное там наглая ложь. Тесное единение с начальством, забота о нас „серой, святой скотине".
 В солдатских письмах 1915-16 годов фронтовики начинают крепко выражаться по адресу верхов России, по адресу „мародеров тыла". Вначале 1915 года солдаты не шли дальше возмущения изменой русских генералов и неумелостью офицеров, сравнивая военную технику Германии с русской („Русские воюют с богом, а немцы с дальнобойными орудиями"). Но постепенно они начинают осмысливать действительный характер войны. Солдаты не хотят быть простым пушечным мясом, протестуют против своего бесправия, они не хотят проливать кровь за „неблагодарную родину". Это уже ступень к осознанию классовых интересов.
 В письме (июнь 1915 года, дело № 12) некоего обывателя в солдатской шинели (были и такие) И. И. Рять читаем: „Живу я довольно хорошо. Но моя обязанность учителя очень трудная. Много нужно иметь терпения и ума, чтобы со всеми ладить. Можете судить сами, так как сюда пригнали разного люда из Московской губернии, затем фабричных, которые являются прямо бунтовщиками или социалистами, или же демократами. Они не желают повиноваться офицерам, возражают им и никого не слушаются. Они не боятся даже нашего генерала и, хотя он человек очень строгий, ровно ничего не выходит. Все места заключения переполнены ими, под ружьем стоят ежедневно от 20—30 человек. Но на военной службе повиновение необходимо, иначе рассуждать нельзя. Я это понимаю, и потому офицеры и высшее начальство меня любят. Я несколько раз пользовался уже отпуском. Я здесь много гуляю, но всякий раз с разрешения ротного командира или фельдфебеля".
Начинают поговаривать о самовольном окончании войны.  Такими настроениями полны солдатские письма 1915 года.


 НИНЕ ПРОСВЕТОВОЙ.
Казань.
   Солдаты вообще очень правильно смотрят на войну, как на огромное несчастье не отдельных лиц, а целой страны, несчастие, как экономическое, так и моральное, а на немецких солдат, как на своих товарищей по несчастью; офицера же, на которых собственно не лежит тяжесть войны, говорят про войну с пафосом, с гордо поднятой головой, что мы мол должны позабыть о доме и семье и помнить только, что мы должны победить врага, (так говорил нам полуротный). Он и забыл, что и родина дорога нам только домом и близкими людьми, а не учебником истории Иловайского или Острогорского. Ну опять если в этом письме будет что зачеркнуто или вырезано, то я даже не знаю, что писать; придется последовать совету полковника: „Пишите:—жив, здоров, живем весело, стремлюсь всей душой быть честным сыном своей справедливой родины—это самое приятное письмо на родине".
Фамилии нет.
30-й пехотный полк.


ВАЛЕНТИНУ ИВАНОВИЧУ НОЛОЯРЦЕВУ.
 г. Саратов.
   Гонят нас уже пять месяцев и никакого результата. Бугульминский полк забастовал, не хочет воевать и много уходит в плен. У нас из роты 7 человек ушло.
Анатолий Колоярцев.
   17 декабря 1914 г.
 

 ЯКОБУ ИВАНОВИЧУ КУЛАКОВУ.
Д. Зеленовна.
   Мы все отступаем и отступаем, дела наши не завидные. В начальстве никакой правды нет, продают все на свете, снарядов не хватает, их вероятно, совсем нет. Из несчастной пехоты не поспевают полки формировать, крепости все без боя отдали. Это не война, а только людей переводят. Везде все продали. Надоело до самой смерти. Скорее бы что нибудь: мир или бы убило меня поскорей. Все измучились, как черти, не знаем день и ночь; живем как в аду.
Вас. Кулаков.


 ЕКАТЕРИНЕ МИХАЙЛОВНЕ ТАРАСКИНОЙ.
Село Усть-Щербедино.
   У нас в настоящее время адский орудийный бой. Мы наступаем на немца, но он не поддается. Много пропало нашей братии, убитых валят как дрова по 200 человек в яму... Вообразите себе ряды тяжелых артиллерийских орудий и у последних истомленные истекающие кровью пыльные лица солдат... Пушки дымят и гремят, люди суетятся, заряжают и палят любуются следом своего снаряда, а под ними и над ними шипят, свистят, чивкают и лопаются на сотни кусков и с ужастньга треском производят убийство и поранения, у кого руки, у кого ноги, а кто весь плавает в крови; каждый воин стонет: „О боже, жизнь сохрани". Проходят дни недели и месяцы, и скоро будет год, и все тоже и тоже. Конца нету этому делу, и к нам уже закрадывается в душу тоска. Нам она смертельно надоела эта оглушительная музыка, эти суровые лица вокруг нас, еженощная работа... Эти сцены и страдания сначала потрясали нас,, а потом они чуть трогают нас, а наконец чувства наши притупляются до того, что мы делаемся совершенно деревом, никакого веселья, никакого участия не видим мы. Нами владеет одно отчаяние.. Ах война> война, что ты делаешь из нас бедных солдат.
   13 апреля 1915 г.    П. Г.


ПЕТРУ ЯКОВЛЕВИЧУ АРЧАКОВУ.
   Сейчас начался большой бой, но толку совсем мало. Это от солдат зависит, но и от офицеров; не то что солдаты идут в плен, но даже и офицеры, потому что очень надоело, а укреплены очень. Какая сторона наступает, ни один не вернется, так что, как видит, что близко, бросает винтонку и руки вверх. А почему наши так начали сдаваться, потому что нас бьют дураков кругом: на позиции немцы, а в тылу, за все мало важные проступки наказывают телесным наказанием—бьют розгами. Тот, как розгами отлупят, то он смотришь, говорят ушел в плен; там расскажет, а немцу то того и надо. Но еще в особенности у нас артиллерия ничего не стоит. На наш каждый снаряд немец пускает сотню. Потому что у нас (слово нельзя разобрать) очень и плохо; солдаты одни молодые да ополченцы; мы как видим где артиллериста, то смеемся, что они не стреляют. Они говорят, что снарядов нет. Так что толков очень, очень мало. Если не будут наступать, то выиграют, но если будут наступать, то проиграют. А если выиграют то чего нам дадут за это. Один костыль, а то два костыля, а то совсем уйдешь в город Могилев, прямо скать, в могилу. Если разобьем немца ничего нам не дадут, только скажут молодцы ребята, а у этих молодцев ни ноги ни руки нет. Наше все начальство прямо настоящие жулики, только нас хвалят, а мы будто дети не понимаем.
Штамп полевой почтовой конторы № 131.
   5 мая 1915 года.

 

Источник: Центральный архив Татарской республики. 

{jcomments on}