МоскваОставив в ночь на 27 августа (8 сентября) Бородинские позиции, ослабленная в ходе боев русская армия вскоре достигла московских пригородов. У российского командования еще теплилась надежда остановить противника у стен города, однако для нового сражения не было ни сил, ни подходящей позиции. На военном совете в Филях 1(1 З) сентября руководство приняло решение оставить столицу без боя. Более полусуток по московским улицам шли полки, направляясь в сторону восточных застав. Вместе с армией ушла и большая часть населения Первопрестольной.


В те часы 2(14) сентября, когда русские войска покидали город, Наполеон со свитой стоял на Поклонной горе в ожидании «депутации бояр» — представителей местных властей — и «вручения ключей» от побежденного города. Подобные ритуалы имели место при занятии французами многих европейских столиц. Но у стен Москвы император прождал напрасно. Более того, вскоре ему сообщили, что город фактически пуст.
Тогда, повинуясь сигнальным выстрелам артиллерийских орудий, авангарды французских корпусов хлынули на московские улицы. Передовые части Великой армии вошли в город около
16 часов. А спустя некоторое время в разных частях Москвы начались взрывы и пожары. Как оказалось, по приказу русского главнокомандующего М. И. Кутузова, специально оставленные в городе люди уничтожали то, что не удалось вывезти: продовольствие, фураж, боеприпасы, снаряжение . Борьбу с огнем, которую пыталось организовать французское командование, затрудняло отсутствие пожарных и средств пожаротушения. Их накануне вступления неприятеля в Москву по собственной инициативе эвакуировал московский военный генерал-губернатор Ф. В. Ростопчин.
Часто дома поджигали сами москвичи, покидавшие город. Случались пожары и из-за небрежности французских солдат. Ветер в те дни достигал такой силы, что перебрасывал горящие головни из Замоскворечья через реку. Огонь стал угрожать Кремлю. Устроивший там 3 (15) сентября свою резиденцию Наполеон уже на следующий день вынужден был покинуть Кремлевский дворец и кружным путем пробираться на северо-запад, в село Петровское, где в путевом замке российских императоров четыре дня пережидал бедствие . Об этом свидетельствуют военные мемуары офицеров Бонапарта.
Только 8 (20) сентября, когда над городом пролился дождь, пожар пошел на убыль. К этому времени Москва выгорела на три четверти. В огне погибли многие памятники архитектуры, ценнейшие коллекции старины, архивные документы, книжные собрания. Пожар 1812 г. стал своеобразным рубежом в долгой биографии города: историки до сих пор делят ее на «допожарный» И «послепожарный» периоды.

Пожар Москвы


Почти одновременно с пожаром в городе начались грабежи. Сначала тайком, под покровом темноты, голодные солдаты Великой армии рыскали по пустынным улицам в поисках продовольствия. А когда над Москвой забушевало пламя, мародерство оккупантов, под предлогом «спасения имущества», приняло массовый характер. Разумеется, ни о каком «спасении» не было и речи: все, что доставалось из огня, тут же перекочевывало в солдатские ранцы и офицерские повозки. Даже гвардия, гордость и надежда императора Франции, не смогла удержаться от соблазна легкой наживы.
И если 2 (14) сентября в Москву с музыкой, с развернутыми знаменами входила армия, то спустя пять недель русскую столицу покидала толпа вооруженных людей, отягощенных награбленным имуществом и, казалось бы, малопригодных для ведения боевых действий. Сам Наполеон, уже находясь в ссылке, признавал, что его солдаты, победоносно прошедшие пол-Европы, теперь «падали духом, терялись и приходили в замешательство. Всякое незначительное обстоятельство тревожило их. Пяти, шести человек было достаточно, чтобы испугать целый батальон».
Солдатам Великой армии долго и много говорили, что в Москве закончатся все страдания, которые выпали на их долю во время русского похода. Москва — это мир, это заслуженная богатая добыча, это скорое возвращение домой. Поэтому легко понять восторг французов и их союзников при виде золотых куполов древней столицы -- отзвук находим в военных мемуарах. «При имени Москвы, передаваемом из уст в уста, все кучей бросаются, карабкаются по собственной охоте на холм, откуда мы услышали этот громкий крик,— писал Ложье.— Каждому хочется первому увидеть Москву. Лица осветились радостью. Солдаты преобразились. Мы обнимаемся и подымаем с благодарностью руки к небу; многие плачут от радости и отовсюду слышишь: «Наконец-то! Наконец-то Москва!».
Однако очень быстро радость сменилась недоумением по поводу отсутствия в городе жителей. Такая «нецивилизованная» встреча завоевателей некоторым показалась даже дурным предзнаменованием. «Великое решение, принятое неприятелем,— покинуть город предстало перед нашими глазами, как призрак, угрожающий и ужасный. Все иллюзии разрушены,— сокрушался М. Комб.— Прощайте, наши надежды на отдых, на спокойное возвращение на родину, которая была так далеко от нас»3. Эти опасения не замедлили оправдаться. Опустошительный огонь лишил французскую армию значительной части жилья и продовольствия.
Описанию московского пожара 1812 г. посвящено много страниц военных мемуаров французов и их союзников. Причем, некоторые авторы напрямую связывали разгул грабежей в городе с поджогами москвичами жилых домов, складов и торговых лавок. «Солдаты совсем не грабили, пока не убедились, что поджигают сами русские,— пишет Ложье .— Разве можно назвать преступлением то, что они захватывают вещи, никому больше не нужные, которые сгорят и в которых они, всего лишенные, крайне нуждаются». Но если принять это оправдание мародерства, придется поверить, что «всего лишенные» французы «крайне нуждались» в картинах, церковной утвари, женских салопах и прочем. А именно такие вещи чаще всего упоминаются мемуаристами в качестве военной добычи. Так, сержант гвардейской пехоты А. Ж. Бургонь, описывая содержимое своего ранца, перечисляет костюм китаянки, женскую амазонку для верховой езды, серебряные картины, обломок креста с колокольни Ивана Великого, бриллиантовую орденскую звезду, медали, золотые и серебряные безделушки. Все это якобы было найдено в подвалах или под развалинами домов. Не только нижние чины, но и многие офицеры участвовали в грабежах, если не прямо, то, по крайней мере, тем, что санкционировали и поощряли их и пользовались добытым в мародерских операциях. Пион де Лош признавался, что «сам заставлял солдат взламывать магазины, чтобы забрать несколько мешков муки». Он писал: «Мне трудно было заставить их это делать, так как они предпочитали золото». Награбленным обогащались генералы, покупая или выменивая ценности у солдат-мародеров. В результате, когда французы оставляли Москву, только обоз Главной квартиры наполеоновской армии составлял 10 000 повозок, а вся колонна отступающих французов растянулась на 25 верст.
С прекращением пожара в Москве грабители смелее стали выходить на улицы. К тому времени все, уцелевшее от огня, было растащено. «...то, что ускользнуло от солдат в их первых поисках, сделалось теперь предметом их ненасытной жадности,— писал очевидец тех событий аббат Сюрюг.— Солдат совершенно не уважал ни стыдливости робкого пола , ни невинности ребенка в колыбели, ни седых волос стариков; и даже несчастные лохмотья ограбленной огнем нищеты сделались добычей для людей, беспощадно обиравших своих братьев». При этом среди всеобщего разгула грабежей и насилия находилось место человеколюбию и милосердию. Два мемуариста — Э. Лабом и А. Делаво,— не сговариваясь, повествовали о французском солдате, который обнаружил на кладбище женщину с новорожденным ребенком и в течение многих дней кормил ее и помогал ей.
Дальнейшее пребывание французов в Москве становилось бессмысленным и даже опасным после того, как русская армия, совершив марш-маневр, «ускользнула» от французского авангарда и укрепилась в 80 верстах к юго-западу от Москвы у села Тарутино. Таким образом, создалась реальная угроза коммуникациям наполеоновских войск. Император Франции предпринял несколько попыток начать мирные переговоры, но Петербург молчал. 6 (1 8) октября Наполеон получил известие о Тарутинском сражении, а на следующий день он оставил российскую столицу.

{jcomments on}